Когда к власти пришёл другой, сменив динозавров, все вздохнули

А потом вздрогнули..

Слово "перестройка" во второй половине 1980–х было настолько значимым, что в зарубежной прессе его писали транслитерацией, не переводя, — perestroika. Впервые оно прозвучало 8 апреля 1986 года. Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев произнес его на встрече с работниками Волжского автозавода в Тольятти, описывая перспективы перемен в стране. Рабочие слушали партийного лидера завороженно. Еще бы! В сравнении с тремя его предшественниками Горбачев был молод, энергичен и вещи говорил прямо–таки крамольные!

Квартиру каждой советской семье

В сущности, речь шла об организации своего рода "советского экономического чуда". Для этого предполагалось ускорить темпы развития экономики СССР, используя все последние научно–технические разработки (в официальной риторике это называлось "ускорение"), интенсифицировать за ближайшие несколько лет все возможные производственные процессы на уже существующих предприятиях (программа "Интенсификация–90"), а попутно — ударить по коррупции, алкоголизму и, как это тогда называлось, "нетрудовым доходам".

В результате планировали к 2000 году "ускориться" настолько, чтобы удвоить экономический потенциал страны и полностью решить главную проблему населения — жилищную. Программа "Жилье 2000" обещала к рубежу веков отдельную квартиру каждой советской семье. Неудивительно, что в первые годы пребывания Горбачева на посту главы государства его призывы "нАчать" и "углУбить", равно как и заверения, что "процесс пошел" и эпоха "нового мЫшления" настала, слушали с замиранием сердца, как откровения и обещания будущего чуда.

Тем более что выглядело начало правления нового генсека очень привлекательно: "динозавров" брежневской эпохи, счастливо переживших приход к власти Андропова и Черненко, сменяли молодые кадры. Ельцин, Рыжков, Лигачев, Лукьянов — все они появились в руководстве страны именно в этот период. Да и лозунги произносились правильные — о переходе к "демократическому централизму" и строительстве "социализма с человеческим лицом", романтическом возвращении к "ленинским идеалам" и преодолении идеологических "деформаций". Параллельно была продекларирована "гласность", сиречь снижение жесткости цензуры, — еще один термин, традиционно писавшийся на Западе без перевода: glasnost. И плюрализм. И вообще принят курс на демократизацию всего и вся.

И вот тут произошло то, чего идеологи перестройки не ожидали. Советская экономика не выдержала навязанного ей "ускорения" и в 1989–м откровенно "посыпалась". Плановая система была к этому времени разрушена, рыночная — еще не сформирована, а схема "ручного" управления страной, завязанная на ведущую роль компартии, только что была пущена под откос самим главой государства.

Объявить всесоюзный аврал и преодолеть кризис, мобилизовав внутренние резервы, которые у СССР все еще были, оказалось некому.
В следующее десятилетие, каждый год которого был сложнее, чем предыдущий, про перестройку, ускорение и гласность как–то больше не вспоминали.